Юность волшебна в буквальном смысле слова: там чудеса, там Пушкин бродит, Жуковский на ветвях сидит.... Золотые дни (ничего не могу сказать про утра, их я проспал). Но самое загадочное изменение, это "она", прежде всего "она". Она необыкновенно красива, невероятно протеиформна и неумолимо постоянна. Она непрестанно меняется, иногда даже двоится или троится, но изменения ее неуловимы. Все в ней остается прежним: фигура, выражение глаз, слова и, по-моему, даже имя. Она может уходить вскоре после полуночи или рано утром, она может измениться за ночь, превратившись из вечерней блондинки в утреннюю брюнетку, но даже в этом случае, в поисках истины машинально глядя в потолок, тихо смеешься каннабисно-обериутской шутке: может быть, она просто носит парик?

Увы, я забыл так много лиц, имен, ночей, что порой изумляюсь случайно всплывшему в памяти воспоминанию куда сильнее, чем Одиссей всплывшей из пучины тройке Посейдона. То мне кажется, что это своеобразная лень памяти, то склоняюсь к почему-то симпатичной мне мысли: память удерживает лишь то, что по своим своевольным законам любит воскрешать, проживая вновь и вновь особенно полюбившееся. Скажем, ранний летний московский восход, когда уже в три тридцать небо на востоке начинает сереть, потом розоветь, и, наконец, на не успевший остыть небосвод выползает красно-желтый дынный срез, заливающий ночь, не успевшую дописать последний катрен, неизбежной бессонницей.

Почему ты пишешь по-русски? А почему бы и нет? Через сто лет никто не будет читать по-русски. Через сто лет никто не будет читать tout court, может быть, только вывески на китайском. Ты мог бы писать по-французски. Потому что французы читают? Смех. Почему ты смеешься? Теперь тебя даже и не переведут на французский. Меня не надо переводить на французский, лучше бы кто-нибудь перевел меня через дорогу. Зачем тебя переводить через дорогу? Говорят, хорошие дети помогают старушкам донести сумку, а старикам - перейти через дорогу. Позитивные мысли о будущем? Не иронизируй, от будущего никто не застрахован, тем более, что мы - не Карл Либкнехт и Роза Люксембург. Только этого ещё не хватало! Почему бы и нет, мне они симпатичны. Тебе вообще симпатичны коммунисты. Из тех коммунистов, что мне симпатичны, уже никого не осталось, за исключением, кажется, Бертолуччи. Бертолуччи такой же коммунист, как и ты. Приятно оказаться в одной фразе с Бертолуччи, даже случайно. Бертолуччи - индивидуалист. Индивидуализм, между прочим, идеальная форма коммунизма! После долгих лет счастливого брака коммунизм развелся с коллективизмом? Коллективное мировоззрение - оптический обман. Мы говорили о твоей книге. А что о ней можно сказать? Книги пишутся для того, чтобы их читали. Не согласен, книги пишутся ради удовольствия, что с ними происходит потом, не имеет значения. Всё зависит от того, о чьем удовольствии ты заботишься. Такое впечатление, что ты говоришь о книгах, а думаешь о сексе. Нет, но, если продолжить твою смелую метафору, без желания доставить удовольствие партнеру секса не бывает. Если продолжить мою несмелую метафору, то сексом занимается автор, читатель же только подглядывает. То есть, читатель - войерист? Настоящий читатель всегда войерист. Ты - войерист? Законченный. Секс - не самое эстетичное зрелище для стороннего наблюдателя. То же самое можно сказать о жизни вообще. Да, но ты говорил о сексе. Для войериста секс, это прежде всего жизнь, иначе б он смотрел порнофильмы. Секс - не порнография. Потому войериста она и не интересует: воейрист - полноценный участник, он видит и чувствует то же самое, что чувствуешь ты. Как он может видеть и чувствовать то, что чувствую я? Эффект узнавания: я точно также подглядываю за Багровым-внуком или за студентом Арсеньевым. Поэтому ты пишешь по-русски? Я за тобой не успеваю: какая связь? Твои примеры не так случайны, как тебе кажется: типичный freudian slip. Фрейд виноват в том, что я пишу по-русски? Ну, хорошо, пусть будет speaking error, предательская оговорка. Вот, видишь, всё всегда можно сказать по-русски. Как и на любом другом языке, вероятно? Нет, по-французски нельзя сказать клюква. Можно, ты же сам говорил: canneberge. Да, но французы его не знают: как может существовать слово, если его никто не знает?